Герман Гессе «Демиан» — рецензия

‼️Небольшой дисклеймер.
Всё написанное ниже — моё личное прочтение «Демиана», а не попытка объяснить «что на самом деле хотел сказать Гессе». Этот роман допускает множество интерпретаций: его можно читать как религиозный текст, как роман взросления, как философское или экзистенциальное произведение, как психологический роман, а также через биографию самого Гессе. Я же сознательно смотрю на него преимущественно через призму юнгианской психологии, гностицизма и темы становления личности. Поэтому многие выводы ниже — не факты о романе, а моя интерпретация отдельных образов, символов и идей.

---

Гессе написал текст в 1917 году, но впервые издал его в 1919 году. Это Бильдунгсроман (нем. Bildungsroman) или роман воспитания, взросления. Это рассказ о духовном и психологическом становлении личности.

Сюжет простой: Эмиль Синклер — мальчик из приличной, буржуазной семьи, который живёт в двух мирах одновременно: дома всё чисто, правильно, предсказуемо. Но стоит выйти на улицу — и там другой мир: грубый, тёмный, живой. И Синклер с детства учится делать вид, что второго мира не существует. Что он — только хороший мальчик из хорошей семьи.

Такое деление на два мира порождает внутренний конфликт. Когда Синклер встречает хулигана Франца Кромера, и тот вымогает у него деньги, герой почти сразу думает о том, что он принёс зло с собой в свой светлый дом.

«Я не мог подняться в дом. Моя жизнь рухнула. Я думал о том, чтобы убежать и никогда больше не возвращаться или утопиться. Но это были неясные идеи… Я знал, что теперь у меня есть тайна, есть вина, которую я должен расхлёбывать сам, в одиночку».

Когда отец вернулся домой, он побранил Синклера за мокрую обувь:

«…. и я снёс упрёк, который втайне отнёс к другому. При этом во мне взыграло какое-то странное новое чувство, злое, острое и колюее: я почувствовал своё превосходство над отцом! На миг я почувствовал некое презрение к его неосведомлённости, его брань по поводу моих мокрых башмаков показалась мне мелочной. «Если бы ты знал!» — думал я и представлялся себе преступником… Это была первая трещина в священном образе отца, первый надлом в опорах, на которых держалась моя детская жизнь и которые каждому человеку, чтобы стать самим собой, надо разрушить»

Так у ребёнка в один день «рушится» привычная картина мира.

Однажды он встречает загадочного старшеклассника Макса Демиана, который переворачивает его представления о добре и зле, Боге и человеке. Как-то в школе в одном помещении собрали два класса. Младший класс Синклера слушал урок о Законе Божьем, где им вдалбливали историю о Каине и Авеле, а класс Демиана писал сочинение. После этого занятия Демиан рассказал Синклеру о том, что история о Каине может быть совсем не такой, как её преподносят на богословских лекциях. Он рассказывает ему историю так, как её трактуют гностики, а точнее одно из самых радикальных гностических течений: каиниты.

Гностики и каиниты

Традиционная трактовка мифа звучит так: Каин — злодей, убийца брата, проклятый Богом. Его знак — это метка греха и позора.

Каиниты же рассматривали эту легенду в метафорическом смысле, а не как реально произошедшую. Поэтому и смерть Авеля трактовалась ими аллегорически — как победа духовного человека над плотским, материальным началом.

Здесь стоит сделать отсылку к истории.

Гностики считали, что материальный мир создан не высшим Богом, а ущербным демиургом, и человек может спастись только через тайное знание (гнозис). Гностицизм — это не одна религия, а целое семейство течений (II–IV века н.э.). К таким течениям принадлежат и каиниты. Они почитали Каина как первую жертву ветхозаветного Яхве, которого они считали демиургом.

Логика каинитов

Если бог Ветхого Завета — злое или ограниченное существо, то всё переворачивается с ног на голову: те, кого он проклял — Каин, жители Содома, Иуда — на самом деле были на стороне высшего знания. Тертуллиан отмечал, что в каинитском мифе Каин считался рождённым от «могучей силы», тогда как Авель — от «низшей».

Вернёмся же к тексту романа.

Итак, Демиан рассказывает Синклеру, то Каин был сильным, необычным человеком — таким, что внушал страх окружающим. Слабые люди не могли победить его силой, поэтому придумали историю о том, что он злой и проклятый. Его знак — это не метка греха, а метка избранности и силы, которую боятся обычные люди.

Такая трактовка переворачивает саму логику морали. В трактовке Демиана добро и зло перестают быть очевидными категориями. Он предлагает задуматься о том, насколько часто общество называет «плохим» не того, кто действительно причиняет зло, а того, кто просто не вписывается в привычный порядок.

«Люди, которые не бегут за стадом везде редки» — говорит Демиан. И далее: «Единство — прекрасная вещь, но то, что цветёт сейчас пышным цветом, вовсе не единство. Оно возникнет заново, возникнет из знания друг о друге отдельных людей и на какое-то время преобразует мир. Сейчас единство сводится к стадности. Люди бегут друг к другу, потому что боятся друг друга, — господа к господам, рабочие к рабочим, учёные к учёным! А почему они боятся? Боится только тот, у кого нет согласия с самим собой. Они боятся, потому что никогда не признавали самих себя. Это единство сплошь тех, кто боится неведомого в себе самом! Они все чувствуют, что законы их жизни уже не верны, что они живут по старым скрижалям, что ни их религии, ни их нравственность — ничто не соответствует тому, что нам нужно. Сто и больше лет Европа только изучала науки и строила фабрики…. из всего этого ничего радостного не может выйти. Эти люди, которые так боязливо объединяются, полны страха и полны злобы, ни один не доверяет другому. Они цепляются за идеалы, переставшие быть таковыми, и побьют камнями всякого, кто провозгласит какой-нибудь новый идеал»

Если ты читаешь истории не так, как того хочет церковь, ты еретик. Если ты посягаешь на «идеалы» толпы, толпа тебя «забросает камнями». Это очень хорошо описано дальше, когда началась Первая мировая война.

Мысли о войнах и человеческой агрессии

Синклер в романе замечает:

«Раньше я много размышлял о том, почему так крайне редко человек способен жить ради какого-то идеала. Теперь я увидел, что многие, даже все, способны за идеал умереть. Только надо, чтобы идеал этот был не личным, не свободным, не выбранным, а общим и у кого-то заимствованным…»

И дальше он рассказывает о том, что люди идут воевать якобы за какие-то общие идеалы (очень важно, чтобы они были общими, например, защита родины) и, ЯКОБЫ, они ненавидят врага, они убивают ради каких-то высоких целей, но НА САМОМ ДЕЛЕ, ненависть и злоба, убийство и уничтожение не привязаны ни к каким объектам.

«У многих, очень многих, не только при наступлении, но и в любое время был этот твёрдый, далёкий, как бы бесноватый взгляд, который знать не знает о целях и означает полную отданность чудовищному. Что бы они не думали и во что бы ни верили, они были готовы, они были нужны, из них строилось будущее. И чем упрямее настаивал мир на войне, на героизме, чести и на других старых идеалах, чем отдалённее и неправдоподобнее звучал всякий голос кажущейся человечности, тем более поверхностным всё это становилось, точно так же, как вопрос о внешних и политических целях войны оставался лишь на поверхности…..

….Нет, объекты, точно так же как цели, были совершенно случайны. Глубинные чувства, даже самые дикие, не относились к врагу, их кровавое дело было лишь излучением внутреннего мира, расколовшейся души, которая хотела буйствовать и убивать, уничтожать и умирать, чтобы родиться заново»

---

‼️Ещё один дисклеймер. Далее я позволю себе довольно большое отступление о войне, человеческой агрессии и ответственности. Оно выросло из мыслей Гессе, но местами выходит далеко за пределы самого романа. Если вас интересует прежде всего «Демиан», можете сразу перейти к разделу «Возврат к «Демиану»».

Меня всегда вымораживала война. Я не понимаю, насколько пустым нужно быть, чтобы без раздумий выполнять приказы какого-то правителя. Меня всегда поражало, насколько легко человек позволяет государству решать за него, кого считать врагом и кого можно убивать. В какой момент собственная совесть становится менее важной, чем приказ? В какой момент человек перестаёт задавать вопросы и начинает считать чужую волю своей?

Война — это бессмысленное смертоубийство ради чужих интересов. И если раньше можно было оправдаться отсутствием знаний, то сегодня, в XXI веке, после двух мировых войн и кучи локальных конфликтов по всему земному шару, не понимать кто и ради чего затевает войны, — убивать и умирать за чьи-то интересы, — это, кажется мне, предельной формой интеллектуальной и внутренней несобранности. Верх отсутствия целостности внутри, когда, как пишет Гессе: «…их кровавое дело это лишь излучение внутреннего мира, расколовшейся души, которая хотела буйствовать и убивать, уничтожать и умирать, чтобы родиться заново».

Хотя нет — я, конечно, всё понимаю. Возможно, моя ошибка в том, что я часто предполагаю в других тот же уровень внутренней рефлексии, который считаю естественным для себя. Но есть ощущение, что в массе рациональная рефлексия отступает на второй план. Включаются более простые механизмы — эго, реакция, действие по готовым схемам. Даже кажется, что такие механизмы становятся привычными и даже желанными для массового опыта.

И да, мне могут возразить: а что делать, если на тебя уже напали? Но смотрите — обороняющаяся армия устроена из тех же людей. Та же агрессия, тот же соблазн выплеснуть её под прикрытием приказа — просто с другой стороны фронта. Поэтому дело не в том, кто атакует и кто защищается. Дело в том, что почти любая массовая война — это легализованный выход для агрессии, которая всё равно нашла бы способ прорваться. Не смертоубийством, так каким-нибудь другим, бытовым насилием. Но будь у людей чуть больше осознанности — они не нуждались бы в войне как в оправдании своей же агрессии. Чуть больше осознанности, чуть больше целостности, чуть больше рацио (рефлексии и критического осмысления) — и в итоге меньше агрессии, меньше желания, чтобы за тебя решали другие, меньше готовности убивать по приказу — с обеих сторон фронта. Это не гарантия, что войн не станет. Но это единственное, за что каждый из нас отвечает лично.

Многие люди ведут себя добропорядочно, потому что страшатся суда и тюрьмы, ну или суда божьего и ада, а не потому что это их сущность. Убери запреты, убери страхи, и да начнутся голодные игры.

Я всегда вспоминаю перфоманс сербской художницы Марины Абрамович «Ритм 0», прошедший в 1974 году в Неаполе.

Перед посетителями разложили 72 предмета, среди которых были безобидные, такие как перья, вино, мёд, роза. А был и опасные лезвия, ножи, цепи, и даже заряженный пистолет с одним патроном.

На столе стояла табличка со следующим текстом:

Перформанс.

Я — объект.

В этот промежуток времени я несу полную ответственность.

Длительность: 6 часов (20:00 — 2:00)»

Первые три часа ничего особенного не происходило: люди предлагали вино, розу, поцелуй. Но когда публика осознала свою полную безнаказанность, началось страшное. Сначала с неё срезали бритвенными лезвиями всю одежду. На четвертый час теми же лезвиями порезали её кожу. Её горло так же было порезано чтобы кто-то мог высосать её кровь. Аудитория разделилась на две части. Появилась небольшая группа защитником. И когда кто-то в конце концов приставил заряженный пистолет к голове Абрамович и пытался её же пальцем нажать на спусковой крючок, завязалась драка. Перформанс был окончен. Когда художница задвигалась и начала идти в сторону мучившей её публики, та разбежалась.

Вот вывод, который делает Абрамович:

«Эта работа раскрывает нечто ужасное о человечестве. Она показывает, как быстро человек может причинить тебе боль при подходящих обстоятельствах. Она показывает, как легко обезличить человека, который не сопротивляется, который не защищает себя. Она показывает, что, если создать соответствующие обстоятельства, большинство «нормальных» людей, очевидно, могут стать очень жестокими».

А война снимает все запреты. Она легализует то, что в мирное время карается законом — и превращает разрушение в «долг» и «честь».

Почему же XXI век ничего не изменил?

• Потому что прогресса нет, как кричат из всех утюгов, есть только его иллюзия. И строго говоря, технологический прогресс не равен эволюции человеческой психики. Базовые инстинкты доминирования, подчинения и страха остались теми же, что и тысячи лет назад. С этим никто не работал. С этим невыгодно работать, потому что потом будет некого ставить под ружьё или загонять в завуалированное рабство, для достижения своих целей.
• Вместо просвещения современные технологии создали инструменты для ещё более глубокой, таргетированной пропаганды, которая бьёт точно по эмоциям, отключая критическое мышление. Это так называемые информационные пузыри, в которые попадают люди, и не могут выйти за их пределы, потому что мышление либо есть, либо его нет. Ты либо научился постоянно задавать вопросы, и рассматривать ответы разных сторон, либо не научился, и полагаешься на то, что тебе сообщают официальные источники одной стороны.
• Живя в относительном комфорте, люди разучились принимать самостоятельные этические решения, перекладывая ответственность на государственные институты.
• В толпе или армии личная мораль растворяется. Человек перестает чувствовать себя источником действия, и виновным в его совершении. Как думаете, сколько людей, ведущих поезда с будущими заключенными и убиенными концлагерей, чувствуют свою вину? Большинство считает, что они просто выполняли свою работу, а что ещё они могли сделать против нацисткой машины? Формула «я просто выполнял приказ» позволяет эго защититься от вины и сохранить внутренний комфорт даже в моменты совершения ужасных вещей.

---

Возврат к роману Гессе «Демиан»

История о Каине и Авеле, рассказанная Демианом, наносит второй удар по «светлому миру» Синклера — миру родителей, церкви, правил. Он вдруг понимает, что то, во что его учили верить, можно читать совершенно иначе.

Потом Синклер вместе с Демианом оказываются на подготовке к конфирмации, они видятся и общаются всё чаще.

[Конфирмация здесь, это обряд осознанного подтверждения своей веры. В католической церкви это таинство, аналогичное православному миропомазанию, которое совершается над подростками 13–17 лет или взрослыми. В протестантизме (например, в лютеранстве) это торжественный обряд, символизирующий духовное совершеннолетие (обычно в 14–16 лет) и личный выбор следовать христианскому учению]

Демиан продолжает разрушать привычные рамки — теперь уже через образ Бога. Он говорит Эмилю, что настоящий Бог не может быть только светлым и добрым. Бог, который отвечает только за половину мира. Настоящее божество должно вмещать в себя и тьму, и свет, и созидание, и разрушение.

Пытаясь осмыслить новое, выразить то, что зарождается внутри, Синклер начинает рисовать.

После конфирмации пути друзей расходятся — Синклера отправляют учиться в другой город. И здесь начинается, пожалуй, самый болезненный период его жизни: без Демиана, предоставленный сам себе, он срывается. Пьёт, ведёт пустую жизнь, теряет себя. И это не случайно, Гессе показывает, что услышать правду о себе и научиться с ней жить — это разные вещи. Между знанием и становлением — огромная пропасть, которую каждый проходит в одиночку.

И здесь мы вступаем на территорию Юнга, учение которого наложило большой отпечаток на Германа Гессе и его «Демиана».

Юнгианство в романе Гессе «Демиан»

Итак, мы помним, что уехав в другой город, Синклер начинает пить, плохо учится и ведёт праздную жизнь. Он тоскует по Демиану, ему нужны ориентиры. И вот однажды он видит девушку, в которую влюбляется. Её он назвал Беатриче. При этом, он не влюбляется в человека. Он влюбляется в образ, который сам же создаёт. Показательно, что он никогда с ней не говорит. Она нужна ему не как личность, а как якорь для внутреннего движения.

Он бросает праздное шатание по барам, выпивку, вновь начинает читать, гулять, рисовать, и даже приучает себя к обливанию холодной водой.

И вот он начинает рисовать лицо Беатриче. Но происходит нечто странное: чем дольше он рисует, тем меньше портрет похож на неё. Постепенно в нём появляются черты Демиана. А потом — черты самого Синклера. Он рисует лицо, которое одновременно мужское и женское, знакомое и чужое.

Так он видит свою Анима. Юнг описывал Аниму как внутренний женский образ в психике мужчины — не реальную женщину, а архетипическую проекцию, через которую мужчина связывается с бессознательным. Анима может являться во снах, в навязчивых влюблённостях, в творчестве. У женщин внутренний мужской образ зовётся Анимус.

Через Аниму человек выходит на свою Самость. Синклер думает, что рисует женщину — но на самом деле он рисует себя. Рисование здесь это не творчество в бытовом смысле, это активное воображение, юнговская техника работы с бессознательным, когда образам дают форму, чтобы вступить с ними в диалог.

Тут стоит разобрать, что такое Самость. В юнгианской психологии есть понятие Самость (Self) — это не ego, не сознательное «я», а глубинный центр личности, к которому человек движется через процесс индивидуации. Самость часто является в снах и фантазиях как фигура мудрого наставника, двойника, проводника. Самость объединяет и эго и бессознательное.

У Гессе Демиан с самого начала ведёт себя не как обычный человек. Хотя он вполне реален — у него есть мать, они живут в доме, он уходит на войну и погибает. Но он появляется в нужный момент, знает то, чего знать не должен, говорит вещи, которые Синклер уже смутно чувствовал, но не мог сформулировать. Гессе намеренно делает его почти нереальным, но тем не менее не делает из него призрака. И это не случайность — Демиана можно читать как проекцию Самости.

Проекция в юнговском смысле не означает, что объект ненастоящий. Это когда внутреннее содержание накладывается на реального человека — ты видишь через него что-то своё, но он действительно это несёт. Реальный Демиан, возможно, просто необычный юноша с нестандартным мышлением и воспитанием. Но для Синклера он носитель чего-то большего, потому что Синклер готов это увидеть, и потому что Демиан действительно таков. Тяжело)

Юнг предполагал, что некоторые встречи переживаются нами как значимые не случайно — словно человек приходит в тот момент, когда психика уже готова к определённому опыту.

Юнг говорил, что на глубинном уровне психика не является полностью индивидуальной — есть слой, общий для всех людей, где живут архетипы. Те, кто прошёл достаточно глубоко внутрь себя, как бы выходят на этот общий уровень и начинают резонировать друг с другом. «Печать Каина» — это метафора Гессе для людей, которые прошли через разрушение своего уютного ложного мира и вышли к чему-то настоящему. Они узнают друг друга не умом, а как-то иначе — потому что соприкоснулись с одним и тем же глубинным слоем. На уровне сюжета это функционально важно: именно так Синклер находит и Писториуса, и в конечном счёте снова выходит на Демиана. Не через случайность, не через логику, а через что-то вроде внутреннего притяжения. И так они «зовут» друг друга, так притягиваются и приходят к друг другу во снах или медитациях.

Так однажды Синклер рисует хищную птицу:

«Птица получилась хищная, с острой, отважной ястребиной головой. Туловище её наполовину торчало в тёмном земном шаре, из которого она вылезала, как из гигантского яйца, на фоне синего неба»

Он посылает свой рисунок Демиану, и тот отвечает:

«Птица выбирается из гнезда. Яйцо — это мир. Кто хочет родиться, должен разрушить мир. Птица летит к богу. Бога зовут Абраксас»

Так в сюжете появляется образ Абраксаса — верховного космологического божества, олицетворяющего высший смысл бытия, единство Мирового Времени и Пространства. В отличие от ортодоксального христианства, разделяющего добро и зло, гностический Абраксас соединяет в себе любые противоположности. Он одновременно включает в себя свет и тьму, благословение и проклятие, выступая источником всего сущего, который находится выше привычной человеческой морали. Из-за такого сложного дуализма в более поздней христианской традиции и средневековом оккультизме его нередко ошибочно причисляли к демоническим силам.

Это важный момент: у Гессе Демиан не призывает Синклера стать злым или отвергнуть добро. Он призывает его перестать бояться половины себя — той тёмной, живой, неудобной части, которую воспитание требует подавлять.

«Кто хочет родиться, должен разрушить мир» — это не метафора революции. Это описание того, что Юнг называл индивидуацией: процессом, в котором человек разрушает ложную, социально сконструированную личность (персону) и рождает настоящую. Яйцо — это уютный, безопасный, но ограничивающий мир. Для Синклера это «светлый мир» родителей, церкви, буржуазной морали. Птица — это подлинное «я», которое не может вырасти, не разрушив оболочку.

Но Абраксас остаётся для Синклера пока лишь словом, образом. Он ещё не знает, как к нему прийти. И тут в его жизни появляется новый человек, органист Писториус. Это странный, одинокий музыкант, который играет в церкви, но давно вышел за пределы любой церкви внутри себя. Именно он объясняет Синклеру, кто такой Абраксас. Они часами сидят у камина, Писториус играет, и через музыку Синклер начинает чувствовать то, что раньше только мыслил. В огне он видит смутные образы.

Но и с Писториусом происходит разрыв. Синклер однажды говорит ему жестокую правду: что тот сам живёт прошлым, что его мудрость — это археология, а не путь вперёд. Что нельзя создать ничего нового опираясь на известное старое. Это жестоко, и Синклер сам это понимает. Но Гессе показывает, что на пути к себе человек неизбежно перерастает своих учителей — и это не предательство, а необходимость. Это момент, когда Эго начинает отделяться от проекции. Синклер перестаёт искать Самость снаружи. Писториус был нужен как промежуточная фигура и был отпущен. Это болезненно, но необходимо, ведь индивидуация требует, чтобы человек в конечном счёте шёл один.

«Дружба с ним, его советы, его утешения, его близость были событиями важнейших месяцев моей юности. Через него со мной говорил Бог. Из его уст мои сны возвращались ко мне прояснёнными, истолкованными. Он даровал мне мужество быть самим собой… И вот я, увы, ощутил в себе медленно нарастающее сопротивление Писториусу. Я слышал слишком много поучений в его словах, я чувствовал, что он вполне понимает лишь какую-то часть меня»

На каникулах он однажды приходит к дому, где когда-то жил Демиан с матерью. Там теперь живёт старушка, которая показывает ему фотографию предыдущих жильцов, и на ней он узнаёт лицо, которое рисовал до этого. Он понимает, что это мать его старого друга.

И наконец Синклер снова находит Демиана, уже взрослым. А вместе с ним и его мать, фрау Еву. Она становится для Синклера воплощением того самого Абраксаса в человеческом облике: не просто женщина, не просто мать, а образ целостности, к которой он всю жизнь шёл.

Юнг описывал Аниму как проходящую несколько стадий развития — от простой сексуальной проекции до высшей, духовной формы, которую он называл Софией — воплощением мудрости.

В юнгианском прочтении фрау Ева напоминает высшую стадию Анимы, ту самую Софию. Она одновременно мать, возлюбленная и богиня. Синклер не может её «получить» в обычном смысле — она не объект желания, она ориентир. Когда он наконец встречает её, он понимает, что искал её всю жизнь — в Беатриче, в рисунках, во снах. Она была образом задолго до того, как стала человеком.

Война в романе

А потом начинается война и она разрушает всё. Демиан, будучи лейтенантом, уходит на войну в первых рядах, и погибает. Но почему? Почему у Гессе Демиан — целостный, осознанный человек — идёт на войну?

Война наступает как неизбежная катастрофа. И Синклер и Демиан видели предзнаменования того, что грядёт. Мир накопил слишком много лжи, страха и внутренней пустоты. Война начинается потому, что старое человечество не способно жить в гармонии. Это массовый психоз разбитых людей, выплескивающих агрессию. Оба героя идут на фронт не в слепой ярости, не ради убийств и разрушений. Они понимают: лавина уже летит, старый мир смертельно болен и его нельзя спасти. Я думаю, они добровольно принимают общую трагедию, чтобы пережить ее и помочь впоследствии миру духовно возродиться.

Мне кажется, что именно так представлял войну пацифист Гессе. Как неизбежное зло. Как расплату за неспособность людей жить в гармонии.

И Синклера тоже призывают. Он получает ранение и в бреду видит Демиана. Тот говорит ему:

«Мне придётся уйти. Я тебе, может быть, когда-нибудь снова понадоблюсь — для защиты от Кромера или ещё для чего-нибудь. Если ты тогда меня позовёшь, я уже не прибуду так грубо, верхом или по железной дороге… Тогда тебе придётся вслушаться в себя, и ты увидишь, что я у тебя внутри. Понимаешь?»

Это и есть финал всей книги: наставник исчезает, снаружи он больше не нужен, он стал частью самого Синклера.

«Перевязка причиняла мне боль. Всё, что с тех пор происходило со мной, причиняло мне боль. Но когда я порой нахожу ключ и целиком погружаюсь в себя, туда, где в тёмном зеркале дремлют образы судьбы… тогда мне достаточно склониться над этим чёрным зеркалом, и я уже вижу свой собственный образ, который теперь совсем похож на Него, на Него, моего друга и вожатого»

Вместо выводов

Произведение Германа Гессе «Демиан» — это роман не о добре и зле, не о религии и даже не о войне. Это роман о становлении личности. О том, как трудно отказаться от готовых ответов и услышать собственный внутренний голос. И о том, что большинство людей так никогда и не решаются пройти этот путь до конца. Отсюда и наши общечеловеческие беды.