Или как мы разучились думать самостоятельно, и назвали это прогрессом
В нашу общественную жизнь проникло нечто отвратительное, а мы делаем вид, что это прогресс. Когда мы решили, что если нам не нравятся взгляды человека, то всё, что он когда-либо делал, должно быть преуменьшено, высмеяно или предано забвению? С какой стати мы решили не изучать, не обсуждать, не рассматривать в контексте, а просто принижать, игнорировать, отменять.
Это преподносится как моральная ясность. Но это ложь, которой прикрыта интеллектуальная трусость.
Интересно, что те, кто громче всех кричит о толерантности, зачастую оказываются наименее терпимыми из всех. Многие из тех, кто громче всех требует идеологической чистоты, — это глубоко нетерпимые люди, которые считают себя добродетельными по умолчанию. Они проповедуют сочувствие и требуют понимания, сами их не проявляя. Как религиозные фанатики тёмных веков. Сегодня же охота на ведьм иная. И это не про справедливость, это про социальное доминирование, замаскированное под мораль.
Если кто-то сегодня не проходит тест на идеологическую чистоту (кто вообще её определил и на каких основаниях?), то вся его работа внезапно оказывается под вопросом. Его вклад в современную литературу, науку, искусство становится «проблематичным». Всё наследие этого человека сводится к его неприемлемым убеждениям и навсегда клеймится.
Конечно, контекст объясняет поведение, однако не снимает вины. Но игнорирование контекста не защищает справедливость и мораль, однако оно разрушает понимание. Каждое поколение считает, что достигло нравственного просветления. Каждое поколение ошибается. И каждое поколение в конечном итоге подвергается суду.
И если мы отказываемся видеть в людях противоречия, мы теряем не только понимание прошлого, но и трезвость в настоящем.
Проще всего увидеть эту трусость там, где она прячется за эстетику — в том, как мы читаем, а точнее, как и почему мы отказываемся читать.
Проблема «стерильного» чтения
Мы привыкли, что на книгу нужно наклеить этикетку: «18+», «одобрено», «токсично», «фашизм», «мизогиния». Мы боимся «заразиться» идеями автора, как будто книга — это вирус, а мы — беззащитны перед ним. И это, увы, не новая пандемия.
В мае 1933 года студенты немецких университетов при поддержке нацистской пропаганды сожгли десятки тысяч книг — Фрейда, Маркса, Хемингуэя, Брехта. В пресс-релизе акции значилось: «Против упадка и морального разложения» (Gegen Dekadenz und moralischen Verfall). (Мемориальный центр Холокоста США).
В 1950-х сенатор Джозеф Маккарти инициировал кампанию по очистке зарубежных библиотек Государственного департамента. 3 февраля 1953 года Госдеп выпустил директиву, предписывавшую убрать с полок 188ми зарубежных библиотек книги «коммунистов, сочувствующих и спорных персон». Помощник Маккарти Рой Кон лично объездил библиотеки в Европе и изъял книги 46 авторов — часть из них была сожжена. На это Эйзенхауэр ответил знаменитой фразой: «Не становитесь сжигателями книг». (The New Republic)
В обоих случаях логика была одна: опасные идеи заражают слабые умы, поэтому слабые умы нужно защитить.
Сегодня мы называем это по-другому.
В ноябре 2020 года крупнейшее канадское издательство Penguin Random House Canada объявило о выпуске новой книги психолога Джордана Питерсона. Кто такой Питерсон? Профессор Университета Торонто, автор бестселлера«12 правил жизни», вышедшего в 2018 году тиражом свыше пяти миллионов копий. Он стал известен в 2016 году, когда публично выступил против канадского законопроекта C-16, обязывавшего использовать предпочтительные местоимения трансгендерных людей под угрозой санкций.
Одни поддержали его позицию, а другие объявили его иконой ненависти. На внутреннем собрании по итогам новости несколько сотрудников плакали. Один из них сказал изданию Vice: «Он — символ ненависти и трансфобии, а также символ превосходства белой расы, независимо от содержания его книги. Я не горжусь тем, что работаю в компании, которая его издает». При этом новую книгу никто из протестующих ещё не читал — её не существовало. Реакция была на имя, на ярлык, на мнение Питерсона, которое никак не связано с его книгой. Это и есть стерильное чтение в действии: эмоциональная реакция на автора, а не на текст. (Vice, Newsweek).
За этой реакцией прячется кое-что похуже страха. Это нежелание думать самостоятельно.
Питерсон — показательный случай, но не исключительный. Роулинг — это другой масштаб: писательница с многомиллионной аудиторией, чья вселенная давно живёт отдельно от неё. Именно здесь «отмена» автора столкнулась с неудобной проблемой — от вселенной Гарри Поттера отказываться не хочется.
Роулинг, обложки и новое сожжение книг
В 2020 году Джоан Роулинг опубликовала эссе, где высказалась о своём понимании биологического пола и необходимости сохранять женские пространства для людей с женской биологией. Свою позицию она частично связала с личным опытом сексуального насилия. Реакция была мгновенной и крайне агрессивной.
Крупнейшие фанатские ресурсы по Гарри Поттеру — MuggleNet и The Leaky Cauldron с аудиторией более миллиона подписчиков на Facebook — выпустили совместное заявление. Они объявили, что больше не будут публиковать её фотографии, не будут ссылаться на её материалы и даже перестанут использовать её имя, заменяя его аббревиатурой «JKR», чтобы его можно было просто скрывать в лентах. (HuffPost UK).
Ирландский поп-дуэт Jedward призвал к буквальному уничтожению её книги: «Нужны ли кому-нибудь дрова этой зимой? Новая книга Джоан отлично горит в камине», — написали они в Twitter. (Irish Post). Это не дискуссия, а риторика уровня публичного сожжения, как у нацистов.
Но наиболее симптоматичным стал другой случай. Художница и переплётчица Лор Флом, 23-летняя трансгендерная канадка из Торонто, в 2022 году начала системно перерабатывать подержанные книги о Гарри Поттере. Она снимала обложки, вырывала титульные страницы с именем Роулинг и заново переплетала книги уже без упоминания автора. Процесс документировался в TikTok. К 2023 году было переделано около 30 экземпляров. Полный комплект из семи книг продавался примерно за тысячу фунтов — при том, что оригинальные издания стоят в разы дешевле. Часть выручки направлялась в трансгендерные благотворительные организации. (Washington Post). Лично я видела многих блогеров в TikTok, которые просто отрывали корешки у книг, заклеивали на них имя автора непрозрачным скотчем, или закрашивали краской/маркером 🤦♀️
Такую практику они объясняли необходимостью создать «безопасное пространство» для читателей, которые хотят читать книги, но не хотят сталкиваться с именем автора. И вот здесь есть принципиальный момент.
Речь не идёт об отказе от чтения. Это был бы, хотя бы логически, понятный жест — не разделяешь позицию автора, не потребляешь продукт. Но здесь происходит обратное: произведение сохраняется, а автор из него вычищается. Это не бойкот и не критика, а попытка потреблять текст, одновременно удаляя факт его происхождения.
Ирония в том, что сама идея «смерти автора» давно описана в теории — Ролан Барт ещё в 1967 году утверждал, что текст существует независимо от намерений создателя, а смысл формируется читателем. Но у Барта речь шла об интерпретации, а не о буквальном стирании имени с обложки. О свободе чтения, а не о бегстве от реальности авторства.
Возникают очень простые, но очень не удобные вопросы: если позиция автора действительно настолько неприемлема, почему остаётся востребованным его текст? Почему вселенная Гарри Поттера продолжает жить, если её создатель объявлен нежелательным?
Вероятно потому, что текст и автор — не одно и то же. И на практике это различие признаётся даже теми, кто публично с ним спорит. Двойные стандарты они такие. У людей коса находит на камень, а они этого не замечают. Почему? Потому что мыслить лень, сказано фанатскими клубами «захейтить автора», и все принялись хейтить. Миллион людей ошибаться не может, да? Нет.
В этом и проявляется главное противоречие современной «культуры отмены»: отказываться от произведения полностью не хочется, ведь оно очень нравится, а честно признать, что ты продолжаешь его читать, несмотря на автора, — социально неудобно. Поэтому возникает промежуточная форма: сохранить текст и стереть имя. И назвать это «безопасностью». Новояз семимильными шагами идёт по планете. Кхе.
Кстати, Роулинг написала эссе на своём сайте, где объясняет свою позицию. Лично я давно замечаю ту же асимметрию, о которой она пишет: почему в ряде стран закон прямо защищает трансгендерных людей от определённых форм дискриминации, но при этом не предусматривает зеркальной защиты для людей с цисгендерной идентичностью? Почему в некоторых юрисдикциях существует ответственность за оскорбление религиозных чувств, но при этом оскорбление чувств атеистов никак не регулируется законом?
Эти вопросы редко обсуждаются спокойно. Обычно на них реагируют не аргументами, а эмоцией и моральной оценкой самого факта их постановки.
И в этом, пожалуй, и заключается главный сдвиг: не столько в самих позициях, сколько в том, какие вопросы вообще разрешено задавать публично, а какие автоматически выводят человека за пределы допустимого разговора.
Я вывожу за пределы разговора всех людей, которые допускают ряд ошибок: не приводят аргументы, которые апеллируют к личности или к авторитету, подменяют обсуждение тезиса эмоциональными оценками и вместо разбора позиции начинают разбирать человека, который её озвучил.
Потому что в такой логике разговор перестаёт быть спором идей и превращается в сортировку «своих» и «чужих». А это уже не дискуссия, а фильтр, где важнее не то, что сказано, а кто именно это сказал, как он выглядит, каковы его достижения и насколько он «разрешён» в текущей системе моральных координат.
Всё это подводит к вопросам: обязаны ли мы любить автора, чтобы читать его книгу? обязаны ли мы соглашаться со всем, что читаем?
Писатель не истина в последней инстанции, а собеседник
Должен ли автор быть морально безупречным, чтобы его можно было читать? Этот вопрос возникает каждый раз, когда мы сталкиваемся с сильным текстом и неудобной личностью за ним.
Но сама постановка вопроса уже сбивает с толку. Чтение — это не акт согласия и не форма одобрения. Это работа с текстом.
Можно видеть силу текста, распознавать точность и глубину, не разделяя мировоззрение автора. Книга — не инструкция к действию и не моральный ориентир по умолчанию.
Это разговор и с автором не обязательно соглашаться. Автор не наш друг, не наш наставник, он просто собеседник.
Фёдор Достоевский в своём «Дневнике писателя» позволял себе резкие и спорные высказывания, в том числе антисемитские, и продвигал идею особого предназначения русского народа. Но при этом его «Преступление и наказание» до сих пор остаётся одним из самых точных и глубоких текстов о вине, страхе и попытке искупления. Он ярко показал, как человек рационализирует зло, как человек может одновременно осознавать и оправдывать собственную жестокость. Его влияние на авторов мировой литературы огромно.
Луи-Фердинанд Селин писал откровенно антисемитские памфлеты и сотрудничал с нацистскими изданиями. Это факт. Но его «Путешествие на край ночи» стало литературным прорывом. Селин показал, как можно писать о мире без героизации, с усталостью, цинизмом и ощущением абсурда.
Эзра Паунд во время Второй мировой войны выступал на радио в поддержку Бенито Муссолини, транслировал теории заговора и открыто призывал к насилию. После войны его признали невменяемым и отправили в психиатрическую клинику. И тем не менее именно там он получил одну из самых престижных поэтических премий США за свои тексты. Он сыграл ключевую роль в формировании модернизма. Он продвигал других авторов, работал с текстами, менял сам подход к поэтическому языку: делал его более точным, сжатым, насыщенным смыслом. Его влияние на поэзию XX века огромно, независимо от его личных убеждений.
Можно не принимать и порицать взгляды этих людей, но отрицать их влияние на литературу в частности, и на мир в целом, невозможно. Потому что это разные уровни: личные убеждения автора и то, как он работает с языком, мыслью и человеческим опытом.
Согласны вы с ним или нет, вы можете прийти к собственным выводам. Более того, вы должны не только прийти к собственным выводам, но и думать самостоятельно, а не просто принимать на веру то, что слышите в социальных сетях или от каких-то активистов.
Читатель — это не пустой сосуд, в который автор заливает идеи, а активный собеседник.
Автономия текста против биографии автора
Юкио Мисима был фигурой, которая не укладывалась ни в одну простую категорию. Левые видели в нём реакционера, правые — радикала, выходящего за рамки политической прагматики. Для государства он был, скорее, маргинальной, но потенциально опасной фигурой. Он не вписывался ни в одни рамки.
В 1968 году он создал «Общество щита» (Tatenokai) — небольшую частную организацию из студентов, ориентированную на защиту императора и традиционных ценностей. 25 ноября 1970 года Мисима вместе с несколькими её участниками захватил офис командования Сил самообороны Японии в Токио, вышел на балкон и попытался обратиться к солдатам с речью, призывая к пересмотру послевоенной конституции и возвращению символической роли императора. Его не поддержали — выступление было встречено насмешками и криками. После этого он совершил сэппуку.
Это был не спонтанный жест. Он готовился к нему заранее и воспринимал его как завершающий акт собственной жизненной и эстетической программы. Его поступок можно оценивать по-разному: был ли он радикальным, театральным, демонстративным. Была ли в нём эстетика и сознательная постановка — то, что некоторые исследователи связывают с эстетизацией политики, — или нет. Но важно другое: всё это не объясняет и не исчерпывает его как писателя.
Его литературные тексты существуют на другом уровне. Мисима был одержим идеей «единства пера и меча». Его тексты — это почти всегда исследование конфликта между «грязной» реальностью и стерильным, застывшим идеалом. Это проза о внутреннем напряжении, о разрыве между телом и идеалом, о красоте, доведённой до предела, о страхе утраты формы и смысла. Именно за это он пять раз номинировался на Нобелевскую премию. Считается, что в 1968 году он проиграл своему учителю Ясунари Кавабате во многом из-за своих правых политических взглядов, которые пугали комитет.
Сводить тексты к последнему политическому жесту автора — значит лишить их глубины, заменив живое исследование метафизического одиночества сухой биографической справкой.
Ценность его литературы автономна и не требует оправдания или объяснения через финал его жизни. Между эстетическим совершенством слова и радикальностью поступка нет прямой зависимости: подлинное величие его работ заключается в поиске языка для невыразимого, а не в подготовке к финалу.
Писатель «рождается одновременно с текстом, ни в коей мере не обладает бытием во время, до или после написания, [и] не является субъектом с книгой в качестве предиката (англ. predicate)» — Ролан Барт
Однако признать автономию текста — значит столкнуться с неудобным следствием: идеи нужно разбирать, над ними нужно размышлять, свои доводы против нужно аргументировать. Недостаточно повесить ярлык «18+» или «Написано иноагентом». И вот здесь начинается самое показательное.
Не можешь аргументировать — объяви безумным
Если не можешь аргументировано оспорить теории и идеи автора, возникает соблазн объяснить их через «психологию»: травму, отклонение, расстройство. Это удобный ход — он позволяет не спорить по существу.
Повесить ярлык безумия это вообще один из старейших способов обесценить позицию. Если человек болен, неполноценен, то его идеи уже можно и не опровергать. Что с него взять, с больного-то?
История знает примеры, когда это превращалось в систему. В СССР существовала практика так называемой «вялотекущей шизофрении» — диагноза, который применяли к людям без выраженных психических симптомов, но с «неправильными» взглядами. Эту концепцию развивал психиатр Андрей Снежневский. В мировой практике не признана, зато широко использовалась в СССР для изоляции диссидентов.
Через психиатрические учреждения прошли, например, Владимир Буковский, Пётр Григоренко, Наталья Горбаневская. Их взгляды не опровергали, они становились симптомом.
Сегодня такая логика никуда не делась, просто спустилась на бытовой уровень. Вместо разбора идей часто предлагают объяснение через личность: необходимо свести позицию к травме, характеру, биографии.
Ницше «травмирован» смертью отца. Мисима «фашист с психическим расстройством». Хайдеггер — «очевидный нацист», а значит «Бытие и время» можно не читать. Это освобождает от необходимости вступать в интеллектуальный контакт с текстом.
Но сводить их тексты к этим фактам — значит ничего не объяснить. Это не анализ, а его подмена.
Возникает простой вопрос: что мы вообще называем «нормой»? И кто решает, где проходит её граница? Всё это — не случайные эксцессы отдельных фанатских сообществ. Это симптомы системы, у которой есть своя механика, свои институты и своя экономика.
Феномен современной «культуры отмены» (cancel culture)
Современная «культура отмены» — это социально-политическая практика, при которой отдельные личности, бренды или идеи подвергаются публичному осуждению и тотальному исключению из общественной и профессиональной жизни. Сегодня этот инструмент вышел далеко за пределы политических дискуссий: он напрямую трансформирует литературу, массовую культуру и академическую среду, влияя на учебные программы школ и университетов.
Механика и проявления
Суть «отмены» заключается в демонстративном прекращении любой поддержки объекта критики. Это может принимать форму массового бойкота фильмов, удаления книг из библиотек или требования расторгнуть рекламные контракты. Характерным примером является кейс Джоан Роулинг: когда взгляды автора вошли в противоречие с доминирующей идеологией, возник беспрецедентный феномен — попытка «отчуждения» создателя от его интеллектуальной собственности.
Причины и критерии
Официальным поводом для «отмены» обычно становится высказывание или поведение, признанное в конкретный момент «неприемлемым» или «оскорбительным» для определенных кругов. Однако границы этой приемлемости зачастую размыты и изменчивы.
Движущие силы: кто стоит за «культурой отмены»?
Вопреки представлению о «стихийном народном гневе», за масштабными кампаниями по дискредитации часто стоят организованные общественные группы и некоммерческие организации, чья деятельность обеспечивается развитой системой фондов и грантов. В такой модели активизм становится инструментом лоббирования: продвигаемая повестка зачастую отражает не мнение большинства, а идеологические установки и интересы влиятельных грантодателей.
Таким образом, «культура отмены» превращается в некую форму цензуры и финансового давления. Институты (издательства, студии, университеты) часто выбирают тактику конформизма, принося в жертву репутацию и карьеру отдельных людей, чтобы избежать конфликта с агрессивными группами влияния и не потерять финансирование. Это ведет к сужению пространства для свободной дискуссии и установлению единообразия взглядов в культуре и науке.
Но у любой системы, построенной на страхе, есть потолок. И культура отмены его достигла.
Античность слишком жёсткая? Но проблема не в ней
Большая проблема культуры отмены не в проплаченной пропаганде, и не в том, что она отменяет каких-то людей, а в том, что она отменяет саму мысль.
Если вы читаете прессу, то наверняка слышали, например о том, как люди, не поддерживающие современную климатическую повесточку, получали угрозы в свой адрес вплоть до физической расправы? Мем высмеивающий религию? Запрещён с угрозами. Твит против доступа транс-женщин с пенисами в сугубо женские пространства? Запрещён с угрозами. Вот вам охота на ведьм или показательное изгнание демонов от людей со средневековым мышлением. Ницше называл это «рабской моралью» — местью, замаскированной под добродетель.
Ханна Арендт в своей книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» писала, что сведение морали к арифметике — это способ, которым обычные люди оправдывают ужасы. Она считала это одним из ключевых механизмов «бездумности», которая делает зло банальным. По Арендт, ужас Холокоста стал возможен не потому, что мир населили демоны, а потому, что обычные люди согласились рассматривать человеческие жизни как переменные в уравнении.
Современная культура отмены работает в поле той же самой моральной арифметики. Она декларирует борьбу с закостенелыми властными структурами, но в процессе сама мутирует в зеркальное отражение того, что пытается свергнуть. Это классическая рекурсивная иерархия, где система воспроизводит насилие на каждом уровне: толпа одновременно назначает себя следователем, присяжными и палачом. При этом она парадоксально настаивает на полном отсутствии иерархии и «горизонтальной справедливости». На деле же каждый участник становится микро-чиновником в этой цифровой бюрократии, где правила не писаны, изменчивы и применяются задним числом. Мораль сводится к чистой арифметике: количество репостов и гневных комментариев автоматически конвертируется в «виновность», избавляя каждого отдельного человека от необходимости мыслить самостоятельно и брать на себя груз личного суждения.
Это «Процесс» Кафки, но перенесённый в выхолощенную эстетику социальных сетей. Современный прокурист Йозеф К. просыпается утром и видит в уведомлениях сотни требований «объяснить свою позицию» за действие, которое ещё вчера не было преступлением, да и сегодня таковым не является просто потому, что какие-то активисты так решили. Но реального суда, где можно было бы предъявить доказательства, не существует — есть только бесконечный гул общественного мнения. Они не ищут истины, но требуют бесконечных оправданий и ритуального покаяния. В этой цифровой версии банальности зла достаточно просто «быть как все» и следовать алгоритму, чтобы стать соучастником приговора, вынесенного без единого внятного закона.
Адептам и идеологам культуры отмены нужны грешники, чтобы выжить. Подобно средневековой церкви, торгующей индульгенциями, она процветает за счёт вечного чувства вины. Покайтесь — выступите с публичной покаянной речью в TikTok, удалите свой аккаунт, пожертвуйте любому движению активистов, опубликуйте чёрный квадрат.
Хвала богам, культура отмены, как любая деструктивная система, не может жить долго и сегодня она отменяет саму себя. Происходит термодинамический распад. Рекурсия, о которой мы говорили, достигла предела, и система начала пожирать себя.
Когда «преступлением» объявляется всё — от неправильного взгляда до молчания, — само понятие вины обесценивается. К 2026 году наступила десенсибилизация: люди просто устали реагировать на бесконечные призывы к бойкоту. Если каждый — «злодей», то никто не злодей. Страх, на котором держалась система, постепенно сменяется безразличием.
Методы, которые раньше считались исключительным инструментом прогрессивной среды, теперь активно используются их оппонентами. Теперь «отменяют» тех, кто раньше «отменял» сам. Например, государственные институты и суды (особенно в США в 2025 году) начали использовать механизмы кэнселинга для преследования тех, кто продвигал эти идеи (пример 1, пример 2).
Змея укусила себя за хвост: те, кто строил «гильотину» для других, обнаружили, что она работает в обе стороны.
То, что Арендт называла «бездумностью», стало слишком очевидным. Когда толпа требует расправы над кем-то за «неправильный» лайк, это выглядит настолько мелочно, что вызывает обратную реакцию — солидарность с жертвой даже у тех, кто не разделяет её взглядов.
Культура отмены теряет свою сакральность. Она превратилась из «инструмента справедливости» в обычный шум, который всё чаще воспринимается не как моральный приговор, а как признак интеллектуальной беспомощности.
Приятно видеть, как плюющаяся ядом змея пожирает самое себя, но это не решает проблем, а добавляет их, и люди, которые в это погружаются, вынуждены бегать по кругу. Я против культуры отмены, даже когда она направлена против тех, кто вчера отменял других. Я против маргинализации — по любому признаку, с любой стороны.
Но защита прав одних не может строиться за счёт безопасности и ущемления прав других людей. Когда одна группа получает право игнорировать границы другой, это уже не равенство — это замена одной формы давления на другую.
Решения здесь сложнее, чем простое «разрешить» или «запретить». Они требуют баланса: таких условий, при которых разные люди могут сосуществовать, не вытесняя друг друга и не требуя взаимного исчезновения.
Именно этого баланса сегодня не хватает больше всего.
Вместо выводов
Культура отмены не возникает из ниоткуда. Она питается страхом — страхом ошибиться, страхом быть осуждённым, страхом оказаться «не на той стороне». И в этом страхе думать действительно сложнее, чем повторять за большинством.
Но мысль не формируется в безопасной среде. Она появляется там, где есть риск — ошибиться, быть непонятым, столкнуться с чужой позицией, которая не укладывается в привычную картину мира.
Отказываясь от этого риска, мы отказываемся не от «опасных идей», а от самой способности их различать. От способности критически мыслить — да и мыслить вообще. Мы перестаём читать, чтобы понимать, исследовать, развиваться и начинаем читать, чтобы подтверждать уже готовые убеждения. Если текст никогда не вызывает у нас внутреннего сопротивления — он, скорее всего, ничего в нас не меняет.
Культура отмены отменяет не людей и не идеи — она отменяет саму возможность размышлять, спорить и договариваться. А без этого не остаётся ничего, кроме шума.
Что почитать по теме?
«Йеллоуфейс» (Yellowface) Ребекки Куанг — это сатирический роман, который препарирует культуру отмены, расовые вопросы и изнанку издательского бизнеса через призму социальных сетей.
«Итак, вас публично опозорили» — это исследование Джона Ронсона, одновременно обескураживающее и невероятно смешное, о том, как люди под прикрытием восстановления справедливости порой буквально разрушают жизни других людей.
Философ Пьер Весперини в своей книге «Переписывая прошлое» показывает, что современная тенденция такого «переписывания» приводит к тому, что мы перестаём понимать исторические тексты в их собственном контексте и начинаем подгонять их под моральные ожидания настоящего.
Мишель Фуко в «Надзирать и наказывать» показывает, как власть со временем перестала быть только наказанием и стала системой постоянного контроля. Он объясняет, что общество само формирует нормы, которым люди начинают следовать без прямого принуждения. В итоге человек всё чаще «контролирует себя сам», подстраиваясь под эти правила.
Роджер Скрутон в «Дураки, мошенники и поджигатели. Мыслители новых левых» критикует идеи радикальных левых интеллектуалов XX века. Он считает, что часть этих взглядов подрывает традиционные институты и культурные нормы. Скрутон показывает, как критика общества может переходить в его разрушение.
Добавить комментарий