Жизнь обретает истинный вкус и ценность только тогда, когда ты готов с ней расстаться ради чего-то большего.
Пересмотрела с мужем фильм «47 ронинов». Я в конце, как обычно, лью слёзы, а он:
— "Глупые люди! Нужно было просто убить сёгуна".
— "Нельзя, это ничего не решит".
— "Неважно, и вообще это бред — потерять 47 воинов, разрешая им себя убить".
— "Ну, иначе их должны были бы казнить, как преступников".
— "Они могли просто сбежать"
— "Не могли. Потому что "просто сбежать" означало бы стать другими людьми. Людьми, которые предали то, ради чего жили".Давайте поговорим про суицид в целом, и про сэппуку в частности.
Почему 47 ронинов знали, что идя на месть, они идут на смерть?
После того как даймё Асано Наганори был вынужден совершить сэппуку за нападение на придворного Кира Ёсинака, его вассалы стали ронинами и поклялись отомстить. Под предводительством Оиси Кураносукэ они долгие месяцы скрывали свои намерения, рассеивая подозрения и тайно готовя план нападения.
В 1703 году сорок семь ронинов внезапно атаковали поместье Киры, убили его и принесли голову на могилу господина, исполнив клятву. Несмотря на народное восхищение их верностью кодексу бусидо, власти приговорили их к смерти, позволив совершить почётное сэппуку, после чего ронины были похоронены рядом со своим господином и стали символом преданности и чести.
Но почему их не помиловали, ведь они следовали Бусидо! Увы, по закону — они были преступниками. Если бы сёгун их просто простил, это значило бы, что любой человек может безнаказанно убивать чиновников, прикрываясь «высокими идеалами», а это путь к анархии.
Сёгун Цунаёси действительно глубоко симпатизировал ронинам, ведь они проявили ту самую верность, о которой говорит бусидо. И нашёл единственно возможный выход: вместо того чтобы казнить их как обычных преступников (через повешение или обезглавливание палачом, что считалось позорным), он даровал им право на сэппуку. Это и было его «помилованием». Он признал их героями, а не бандитами, и позволил уйти с честью.
Почему ронины просто не сбежали?
Потому что в тогдашней Японии действовал принцип рэндза (連座) — коллективной ответственности. За государственное преступление наказывали не только виновного, но и его семью: мужчин-родственников казнили, женщин и детей продавали в рабство или отправляли в пожизненную ссылку. Сбежав, каждый из 47 осудил бы на уничтожение тех, кого любил. Принимая смерть, они, кроме прочего, спасали свои семьи.
Совершая сэппуку они не просто «замыкали круг мести и очищали мир от нанесённого оскорбления», но и спасали то, что им было дорого.
Убийство одного сёгуна тоже ничего бы не решило, это не отменило бы существующие законы.
Большинство самураев были прежде всего профессиональными воинами. Но внутри этого сословия существовала философия, которую некоторые из них действительно исповедовали, и по которой умирали.
Хагакурэ: философия бусидо
В 1716 году самурай Ямамото Цунэтомо продиктовал трактат, который стал сердцем всей философии бусидо. Он называется «Хагакурэ» — «Сокрытое в листве». Открывается он одной фразой:
«Путь самурая обретается в смерти»
(武士道と云は死ぬ事と見付けたり).
Это не про желание умереть, но про отсутствие страха смерти. Сказано: каждое утро, ещё до того как встать, самурай мысленно проживал свою смерть. Он представлял себя пронзённым стрелой, зарубленным мечом, умирающим от болезни, утонувшим, и делал это во всех подробностях. А потом вставал и шёл жить.
Такая практика освобождает от страха. Человек, который уже умер в своём воображении тысячу раз, не парализован угрозой смерти в реальности. Он действует чисто, без колебаний.
«Хагакурэ» — не общенациональный устав, а взгляд одного самурая из клана Набэсима. Но именно в нём самурайская этика сформулирована наиболее полно и откровенно.
Бусидо — это не просто кодекс воина. Это психологическая дисциплина, в центре которой стоит постоянная готовность к смерти — не как мрачная одержимость и желание умереть, а как способ освободиться от страха и действовать без колебаний. Человек, который уже принял свою смерть, живёт иначе — полнее, честнее, без самообмана.
Что значит «бусидо»?
Давайте разберём иероглифы, из которых состоит бусидо (武士道).
В первом иероглифе «Бу» (武) есть ключ, означающий «останавливать», а вторая часть иероглифа означает «копьё». Таким образом «Бу» запрещает насилие и подчиняет оружие, т.е. «останавливает копьё».
Иероглиф «Си» (士) в современном японском означает «воин», «военный», «мужчина» и «благородный человек». Но раньше, в Китае, откуда родом иероглиф, он обозначал людей, которые достигли мастерства в какой-то сфере и занимали своё положение в обществе благодаря учёности, однако были готовы взять оружие, если это было необходимо.
А иероглиф «До» (道) означает путь.
Таким образом Бусидо это путь человека, который сохраняет мир, как посредством искусства, так и военным способом, если это необходимо.
Сакура и моно-но аварэ
В японской культуре нет более точного символа самурайской жизни, чем цветущая вишня — сакура.
Она цветёт ярко и недолго. Несколько дней и лепестки облетают. Японцы специально собираются под деревьями именно для того, чтобы наблюдать, как цветы падают. Не расцветание, а опадание — вот что считается самым красивым.
Это связано с понятием моно-но аварэ (物の哀れ) — примерно «печальное очарование вещей», острое осознание красоты именно через её мимолётность. Цветок, который держится слишком долго, теряет красоту — в нём появляется что-то тревожное, почти неприличное. Красота требует конечности.
Самурай, который цепляется за жизнь любой ценой, уподобляется цветку, гниющему на ветке. Это не храбрость жить — это распад.
Поэтому в японской поэзии смерть молодого воина часто описывается не как трагедия, а как совершенство: он ушёл в момент полного цветения, не дождавшись увядания.
Если на Западе смерть — это «конец истории», то в Японии (под влиянием дзен-буддизма) это переход и часть природного цикла. Совершенство заключалось в том, чтобы «умереть красиво» (исагиёку — ясно, чисто, без сожалений)
Сэппуку — ритуальное самоубийство
Западному человеку этот ритуал больше известен как харакири (切腹). Дословно означает «вспарывание живота».
Для самурая почётной была смерть в бою. Поэтому к сэппуку прибегали проигравшие в бою воины или те, кто получал приказ о самоубийстве: кодекс чести требовал добровольного ухода из жизни ради сохранения достоинства. Поэтому был выбран способ, требующий концентрации всех сил и преодоления боли.
В эпоху Сэнгоку (1467–1568) ритуал сэппуку стал рассматриваться как акт самопожертвования: ценой своей жизни побежденный лидер мог выторговать спасение для своих подчиненных.
Ярким примером послужил поступок Симидзу Мунэхару, владельца замка Такамацу. В 1582 году, оказавшись в осаде войск Хасибы Хидэёси, он принял условие противника: собственная смерть в обмен на жизни вассалов. Мунэхару совершил ритуал на лодке прямо перед замком, и его достойный уход стал эталоном мужества, на который самураи ориентировались веками.
Голландцы впервые прибыли в Японию в 1600 году на корабле «Лифде» (Liefde), в 1609 году они получили официальное разрешение на торговлю от сёгуна Токугава Иэясу, после чего создали торговый пост в Хирадо. И они не раз наблюдали сэппуку, отмечая уважительное отношение к тем, кто совершает его.
В христианстве, и особенно в католицизме самоубийство считается грехом, ведь по вере христиан, жизнь человека принадлежит богу, а если человек совершает самоубийство, он проявляет гордыню ибо ставит себя выше божественного замысла. Неудивительно, что европейцы в то время не могли понять, как можно с почтением относиться к самоубийцам.
На закате эпохи Токугава, в 1868 году, одиннадцать самураев из Тоса совершили коллективное сэппуку после конфликта с французскими моряками. Французские офицеры, присутствовавшие при этом, не увидели в ритуале доблести, сочтя его лишь варварским обычаем.
В то время как запад открыто критиковал «харакири», Нитобэ Инадзо в своей работе «Бусидо» встал на защиту традиции. Он представил сэппуку как высший акт искупления и верности, способный смыть позор и доказать искренность воина, превращая смерть в торжество чести.
На протяжении веков значение и характер сэппуку претерпели серьезную трансформацию.
Эпоха Эдо (XVII–XIX вв.): смерть как строгий протокол
С наступлением мира, сэппуку перестало быть отчаянным жестом воина на поле боя и превратилось в государственную казнь. Теперь это был не просто суицид, а сложная юридическая процедура.
Для самурая такая смерть была милостью, о чём я уже говорила выше, рассказывая про 47 ронинов. Вместо позорной петли или плахи самураю позволяли уйти самому, что спасало честь семьи и защищало наследство от конфискации.
Ритуал оброс строжайшим этикетом — от выбора белых одежд и специального коврика до присутствия «палача» или лучше сказать, ассистента (кайсяку). На деле самураю часто даже не приходилось резать живот: как только он касался веера (заменявшего меч), ассистент одним взмахом отсекал ему голову. Это «символическое» сэппуку помогало избежать лишних мучений и поддерживать миф о непоколебимости сословия.
Эпоха Мэйдзи и XX век: от варварства к идеологии
В 1873 году новая Япония, стремясь выглядеть цивилизованно в глазах запада, официально запретила сэппуку как вид наказания. Но традиция не исчезла — она просто ушла из кодексов в область духа.
Сэппуку превратилось в мощный идеологический инструмент. Самым громким эхом прошлого стало самоубийство генерала Ноги в 1912 году после смерти императора Мэйдзи. Весь мир был потрясен: пока Япония строила заводы и броненосцы, её герои всё ещё жили по законам чести тысячелетней давности.
В XX веке этот акт окончательно перестал быть юридической практикой, став романтизированным символом «истинного японского духа». Теперь это был не способ наказать преступника, а радикальный способ выразить протест или доказать свою чистоту перед нацией.
Да, сэппуку не кануло в вечность. Например, 25 ноября 1970 года к этому ритуальному способу ухода из жизни прибег писатель Юкио Мисима. Сэппуку стало для него одновременно политическим протестом, эстетическим актом и попыткой прожить идеал, о котором он писал — соединение слова и действия, жизни и смерти.
Западный пример самурайского духа
В 399 году до н.э. афинский суд приговорил Сократа к смерти. Обвинения были политические: якобы он развращал молодёжь и не чтил богов. По существу же его уничтожали за то, что он задавал неудобные вопросы власть имущим.
Его друг Критон подкупил стражу, договорился о корабле. Всё было готово к побегу. Но Сократ отказался бежать.
В диалоге «Критон» Платон записал его объяснение. Сократ сказал: всю жизнь он учил, что справедливость важнее выживания. Что закон нужно соблюдать, даже когда это невыгодно лично тебе. Что человек не должен поступаться принципами ради сохранения жизни.
Если он сбежит сейчас — всё это окажется ложью. Слова о добродетели, которые он произносил десятилетиями, сдуются перед первым реальным испытанием страхом смерти. Его жизнь потеряет смысл потому, что сам он докажет, что не верил в то, чему учил.
Сократ выпил цикуту (или болиголов, но сейчас не суть). До последнего момента он разговаривал с учениками о бессмертии души — спокойно, с достоинством, как будто смерть была очередной интересной темой для исследования.
Это не суицид в обывательском смысле. Но это принципиальное решение не изменить себе, даже ценой жизни.
Стоики: смерть как последний акт свободы
Катон Младший был республиканцем до мозга костей. Когда Цезарь разбил его войска и предложил «помилование», Катон провёл ночь за чтением платоновского «Федона» — диалога о бессмертии души.
А утром он вскрыл себе живот. Плутарх так описал это действие:
Уже пели петухи. Катон было снова задремал, когда появился Бут и сообщил, что в гавани всё спокойно, и Катон велел ему затворить дверь, а сам лёг, словно собираясь проспать остаток ночи. Едва, однако, Бут вышел, как он обнажил меч и вонзил себе в живот пониже груди; больная рука не смогла нанести достаточно сильного удара, и он скончался не сразу, но в предсмертных муках упал с кровати, опрокинув стоявший рядом столик со счётною доской, так что рабы услышали грохот, закричали, и тут же в спальню ворвались сын и друзья. Увидев его, плавающего в крови, с вывалившимися внутренностями, но ещё живого — взор его ещё не потускнел — они оцепенели от ужаса, и только лекарь, приблизившись, попытался вложить на место нетронутую мечом часть кишок и зашить рану. Но тут Катон очнулся, оттолкнул врача и, собственными руками снова разодрав рану, испустил дух.
Для него принять прощение Цезаря означало признать его власть законной. Это было хуже смерти, потому что это было капитуляцией перед тем, что он считал тиранией. Умереть свободным человеком было важнее, чем жить помилованным. С точки зрения стоиков, это был не печальный конец, а последнее утверждение его свободы и приверженности своим добродетелям.
Сенека, когда Нерон приказал ему умереть, вскрыл вены и диктовал философские мысли ученикам до последнего дыхания. Он умирал именно так, как учил жить: не теряя достоинства, не прекращая думать.
Марк Аврелий сформулировал это прямо: судьба властна над телом, над обстоятельствами, над тем, что происходит снаружи. Но не над волей. Пока у человека есть выбор — как реагировать, как умереть, чему оставаться верным — он свободен. Смерть не отнимает эту свободу. Смерть — это последняя дверь, которую никто не может закрыть перед тобой.
Этика достоинства против трагедии отчаяния
Западная традиция — и современная психология — воспринимает добровольную смерть прежде всего как побег. Капитуляцию перед болью, отчаянием, невыносимостью существования. Христианство, доминирующее на западе, поддерживает осуждение самоубийства.
Для меня суицид сегодня, это трагедия человека, который не нашёл другого выхода. Современный суицид — это почти всегда ультиматум боли. Человек не выбирает смерть, он просто больше не может выбирать жизнь под давлением обстоятельств или болезни. В этом смысле самоубийство становится актом бессилия: когда не человек управляет своей судьбой, а невыносимая реальность выталкивает его за пределы существования. Мы не можем пройти путь в чужих башмаках, поэтому, лично я не поддерживаю суицид, и не осуждаю его, но всегда стараюсь понять, что толкнуло человека на такой последний шаг. Человек не выбирал рождаться, но в его праве выбирать свою жизнь и свою смерть. Лично я считаю, что лучше бороться до конца, и умереть в бою, чем сдаться. Пока человек жив, он может что-то изменить. Но ситуации бывают слишком разными.
Но сэппуку, смерть Сократа, смерть Катона — это нечто принципиально иное. Они не прекращали свою боль или страдания, они не убегали от того, что ненавидели. Они доводили до конца то, чему были верны. Не думаю, что Сократ или Катон хотели умереть, но они довели до конца свою философию. Точно также не желали умирать и самураи, невзирая на то, что они к смерти были готовы всегда.
Разница в направлении воли.
Самурай, принимающий сэппуку, не говорит: «Я не могу больше этого терпеть». Он говорит: «Я прожил так, как считал правильным, и умру так же». Это совершенно другое состояние — почти противоположное тому, что толкает на самоубийство людей сегодня.
Философия смерти: право на уход или дезертирство?
Что вообще говорят философы по поводу самоубийства? А единого ответа не существует: на протяжении веков отношение к нему менялось от гражданского долга до смертного греха и акта высшей свободы.
Дискуссия началась еще в Древней Греции. Платон в «Федоне» приводит диалог Сократа с Кебетом перед тем, как Сократ выпьет яд:
- Конечно, это может показаться бессмысленным, - продолжал Сократ, - но, на мой взгляд, свой смысл здесь есть. Сокровенное учение гласит, что мы, люди, находимся как бы под стражей и не следует ни избавляться от нее своими силами, ни бежать, - величественное, на мой взгляд, учение и очень глубокое. И вот что еще, Кебет, хорошо сказано, по-моему: о нас пекутся и заботятся боги, и потому мы, люди, - часть божественного достояния. Согласен ты с этим или нет?
- Согласен, - отвечал Кебет.
- Но если бы кто-нибудь из тебе принадлежащих убил себя, не справившись предварительно, угодна ли тебе его смерть, ты бы, верно, разгневался и наказал бы его, будь это в твоей власти?
- Непременно! - воскликнул Кебет.
- А тогда, пожалуй, совсем не бессмысленно, чтобы человек не лишал себя жизни, пока бог каким-нибудь образом его к этому не принудит, вроде как, например, сегодня - меня.Так Сократ говорит о том, что мы, люди, ставленники богов на земле, и не должно нам покидать свой пост без воли богов. Однако было три исключения, которые, вероятно, и выражали эту волю:
— если это предписано государством (как в случае с Сократом),
— если человек сталкивается с крайней и неизбежной бедой,
— если он испытывает невыносимый позор.
Той же идеи придерживались орфики. Аристотель же был строже, считая суицид актом трусости и преступлением против полиса (государства), который теряет в лице гражданина ценный ресурс.
Для Пифагора запрет на добровольную смерть имел математическое обоснование: он полагал, что вселенная содержит строго определенное количество душ, и внезапное исчезновение одной из них способно пошатнуть тонкое равновесие мироздания.
Иной взгляд предложили стоики, например Сенека. Для них жизнь не была абсолютным благом, а смерть — абсолютным злом. Они считали, что человек вправе «выйти в открытую дверь», если утрачена возможность жить достойно и сохранять разум.
С приходом христианства античная гибкость исчезла. Хотя в Библии нет прямого закона «не убивай самого себя» (там лишь фиксируются факты: Саул пал на меч, Иуда повесился), церковь позже ввела жёсткое табу. Фома Аквинский окончательно сформулировал три аргумента против: это грех перед Богом, вред обществу и нарушение инстинкта самосохранения.
Этот догмат пошатнулся лишь в эпоху Просвещения. Дэвид Юм одним из первых открыто защитил право человека распоряжаться своей смертью, доказывая, что это не преступление против мироздания.
Однако даже в светской философии не было единства: Иммануил Кант, вопреки идеям свободы, видел в самоубийстве глубокое противоречие — использование своей личности лишь как средства для прекращения боли, что нарушает саму природу человеческого достоинства.
Позже, в веке XIX, философы стали искать причины не в морали, а в самой сути бытия. Артур Шопенгауэр считал, что убивая себя, человек совершает ошибку: он уничтожает лишь тело, но не побеждает страдание. Сама «Воля к жизни» остаётся нетронутой, а суицид становится лишь признанием поражения перед бессмысленностью мира.
Фридрих Ницше, напротив, перевёл вопрос в эстетическую плоскость. Он считал, что важно уйти вовремя и с достоинством, чтобы смерть была «венцом жизни», а не жалким и долгим угасанием.
Для экзистенциалистов ХХ века вопрос жизни и смерти стал центральным. Жан-Поль Сартр подчеркивал абсолютную свободу: человек — это проект, который сам себя создает. Но здесь крылся парадокс: суицид как акт высшей свободы навсегда эту самую свободу уничтожает.
Альбер Камю и вовсе назвал проблему самоубийства единственной по-настоящему серьёзной философской задачей. Он выступал против ухода из жизни (включая «философское самоубийство» — побег в религию), призывая к мужественному принятию абсурда.
Сегодня дискуссия продолжается в поле биоэтики. Современные мыслители, такие как Питер Сингер, переносят акцент на рациональный расчёт и «качество жизни». С этой точки зрения, если страдания неизлечимы и самосознание угасает, право на смерть становится продолжением права на достойную жизнь.
Свобода, которую нельзя отнять
Проблема самоубийства волновала умы людей на протяжении многих веков. Но вернёмся к самураям, которые жили в жёстком феодальном обществе. Они были слугами по определению — связанными иерархией, обязательствами, законами, которые не выбирали. Можно сказать, что их жизнь принадлежала господину.
Но было одно, чего господин не мог взять: право умереть своей смертью, по своей воле. Это странная, тяжёлая форма свободы. Не свобода жить как хочешь, а свобода умереть как считаешь правильным.
В феодальной Японии, где тело самурая рассматривалось как собственность господина и инструмент войны, сэппуку было единственным моментом, когда подчиненный возвращал себе полную субъектность.
Нитобэ Инадзо писал, что сэппуку — это не просто способ уйти, а способ обнажить свою душу (буквально, так как считалось, что душа живет в животе). Это был единственный юридически признанный способ протеста против несправедливости господина (канси (諫死)).
Самураи знали, что духовный порядок мира важнее физического существования. Проливая свою кровь за свои принципы, они верили, что буквально физически очищают мир от нанесённого оскорбления. Их верность себе и господину — это высшая форма стоицизма.
Они не могли изменить мир. Но они могли не дать миру изменить себя.
Это, пожалуй, самая точная формулировка того, что объединяет 47 ронинов, Сократа и Катона через века и культуры, которую я могу сейчас подобрать. Бусидо, сэппуку, это не культ смерти, не романтизация жертвы. А простая, жёсткая верность себе — до конца. Это, ни в коем случае, не универсальная модель для подражания, а крайняя форма этического выбора в конкретных ситуациях.
Добавить комментарий